Лифшиц Михаил

Михаил Александрович Лифшиц (23 июля 1905, Мелитополь ― 20 сентября 1983, Москва) — советский философ, эстетик, литературовед, теоретик и историк культуры, специалист по эстетическим взглядам Гегеля и Маркса, критик вульгарной социологии в 1930-е гг. и модернизма в 1960-е – 70-е гг. Активный участник литературных дискуссий 1930-х гг. Создатель оригинальных концепций теории отражения, идеального, реализма, онтогносеологии и теории тождеств.

Доктор философских наук (1973). Действительный член АХ СССР (1975).

Составитель хрестоматий «Маркс и Энгельс об искусстве» (первое издание — 1933) и «Ленин об искусстве» (1938). Автор книг: «Вопросы искусства и философии» (1935), «Кризис безобразия» (1968), «Карл Маркс. Искусство и общественный идеал» (1972), «В мире эстетики» (1985).

Михаил Лифшиц родился 23 июля (10 июля старого стиля) 1905 г. в городе Мелитополе Таврической губернии (Украина, Российская империя). В 1905–1907 гг. Мелитополь захвачен активными революционными выступлениями. Здесь же накануне рождения Лифшица происходит первый в этой революции еврейский погром (18–19 апреля 1905 г.), от которого его мать спасается в деревне. 

С 1916 г. Лифшиц учится в Мелитопольском реальном училище, преобразованном в 1921 г. в Первую Строительную Школу гор. Мелитополя. Заканчивает её в июне 1922 г. Фоном его учебы становятся события гражданской войны.

В 1917–1920 гг. в Мелитополе многократно меняется власть. Город оказывался под властью Временного правительства, Центральной Рады, большевиков, в мае 1918 г. его оккупирует австро-германская армия. В ноябре 1918 г. она покидает Мелитополь, и в город вступает Добровольческая армия Деникина. В марте 1919 г. город освобожден от деникинцев частями Красной армии, в июне 1919 г. его вновь захватывают деникинцы. В августе 1919 г. они изгнаны из Мелитополя Повстанческой армией батьки Махно. В ноябре махновцы покидают город, и власть еще несколько раз переходит из рук в руки от армии Врангеля к красным и обратно. В начале 1920 г. в городе разразилась эпидемия сыпного тифа, которым переболел и Лифшиц. 30 октября 1920 г. Красная армия окончательно выбивает Врангеля из города. После гражданской войны и засухи 1921 г. в городе начинается голод, продолжающийся и в 1922 г.

В 1920 г. пятнадцатилетнему Лифшицу попадают сочинения Плеханова и Ленина, оставленные большевиками при захвате Мелитополя Врангелем. Он читает основную философскую книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (1908). Центральное положение этой работы, направленное против релятивизма: «Человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину», — становится для Лифшица главной темой на протяжении всей жизни. Свою задачу в дальнейшем он видит «в осторожном возрождении абсолютного содержания марксизма». «Диалектический материализм есть теория абсолютной объективной истины», — пишет он.

Лифшиц считал счастливым для себя то обстоятельство, что момент, когда складывается первая форма сознательного отношения к миру, совпал у него с апогеем событий, вызванных Октябрьской революцией.

В 1922 г. Лифшиц приезжает в Москву, чтобы поступить во ВХУТЕМАС и стать художником. Как провинциального реалиста его не принимают, в течение года он осваивает авангардные приемы и в 1923 г. становится студентом ВХУТЕМАСа (с 1926 г. преобразованного во ВХУТЕИН).

Здесь во ВХУТЕМАСе в 1923–24 гг. Лифшиц переживает внутренний кризис модернистского движения, резко расходится со своими учителями и обращается к традиции реалистической классики. «Я понял живую связь коммунистического идеала со всеми великими периодами расцвета искусства и, более широко, — с тем, что Гегель назвал царством прекрасной нравственности». С этого времени, «я числю начало моей сознательной жизни». Не боясь показаться несовременным, Лифшиц формулирует свое кредо: «Наступает время сказать “прощай!” мышиной возне рефлексии», — и называет этот шаг «освобождением более радикальным, чем любой “переворот в искусстве” прежних десятилетий». В своих воспоминаниях об этом времени он писал: «Выбросить из головы кошмар банальности вместе с идолом новизны казалось мне тогда великим подвигом». Дальнейшее обучение в одном из самых авангардных на этот момент вузов в мире становится для него невозможным. Его учеба заканчивается в 1925 г. Он не получает документа о высшем образовании, но приглашается на работу во ВХУТЕМАС преподавателем.

Еще в 1920-м г. Ленин настаивал на обязательном преподавании во ВХУТЕМАСе политической грамоты, основ коммунистического мировоззрения и внес в проект декрета о его создании добавление уточняющее: преподавание марксистской философии должно вестись не только на подготовительном отделении Мастерских, но и на всех его курсах. Преподавателей не хватало. В 1924 г. Лифшиц получает задание организовать в Мастерских преподавание общественных наук и начинает вести семинары по марксистской философии. С 1 марта 1925 г. он зачислен на штатную должность старшего ассистента ВХУТЕМАСа по кафедре диалектического материализма. С 9 октября 1929 г. на должность доцента, с 5 ноября 1929 по совместительству заведует кабинетом общественных наук.

С середины 1920-х гг. внимание Лифшица привлекает немецкая диалектика. Он занимается самостоятельно немецким языком, изучает Шеллинга и Гегеля, используя их концепции для решения актуальных задач искусства уже в своих первых публикациях, появляющихся в 1926 г.. Его начинает интересовать изложение марксистского гегельянства, в чем он непосредственно следовал Ленину, который в 1922 г. призывал сотрудников вновь организованного журнала «Под знаменем марксизма», стать «обществом материалистических друзей гегелевской диалектики».

В это же время в центре научных интересов Лифшица оказываются эстетические взгляды Маркса. В 1927 г. он пишет первый вариант работы на эту тему, часть которой была напечатана в журнале ВХУТЕИНа. Новаторский характер его подхода состоял в убеждении, что у Маркса была продуманная целостная концепция художественного творчества, которую можно было восстановить, тщательно собирая и систематизируя его высказывания об искусстве. В двадцатые годы в марксистской литературе господствовала мысль, что у Маркса, Энгельса и Ленина, занятых более серьезными проблемами, существовали лишь «недоразвитые до конца, частные высказывания по вопросам искусства». В них было принято видеть личные вкусы, а не теорию. Так считал и лучший знаток биографии Маркса Франц Меринг. Марксистская же эстетика базировалась на текстах, прежде всего, Плеханова, а также Меринга и Каутского. Интерес Лифшица к эстетике Маркса выходил далеко за рамки эстетики. Марксистская литература 1920-х гг. объясняла духовные формы производства — «надстройку» — сводя их к экономическому основанию «базису». В эту схему не помещались высказывания Маркса по вопросам эстетики и, в частности, его знаменитая мысль, сформулированная в 1857–1858 гг. о греческом искусстве и эпосе, которые «продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом». Марксизм 1920-х гг. утверждал, что эти рассуждения являются не поставленными «с головы на ноги» реминисценциями гегельянства, не преодоленного Марксом в области эстетики. Художественные взгляды Маркса в этой интерпретации оказывались несовместимы с окончательно установившимся у него мировоззрением. «Маркс и после того как он окончательно выработал свою историко-материалистическую концепцию, все же не встал на точку зрения признания эстетических оценок всецело относительными, вполне зависящими от исторических условий». Таким образом, признание Лифшицем системы эстетических взглядов Маркса важной частью его материалистической концепции было направлено на кардинальное изменение самой концепции. Господствующее представление о марксизме как редукции бесконечного содержания произведения искусства к конечному экономическому факту, к классовой психоидеологии, отвергалось Лифшицем, и главным оказывался вопрос: «Чем хорошо это искусство, почему мы храним его произведения и наслаждаемся им?». Это был принципиально новый подход к пониманию философии культуры и философии истории в марксизме. В нем принципиальное значение приобретало понятие истины в марксизме. «В одной из своих ранних статей Маркс писал: «Философия спрашивает: что есть истина? — а не: что считается истиной? Ее интересует то, что является истиной для всех, а не то, что является истиной только для некоторых».

Свое представление о взглядах Маркса на исторические судьбы искусства Лифшиц формулирует следующим образом: «”Искусство умерло. Да здравствует искусство!” ― таков основной мотив эстетических взглядов Маркса».

В 1927 г. Лифшиц выступает во ВХУТЕИНе с докладом «Диалектика в истории искусства», в тезисах к которому формулирует в сжатой форме кардинальные положения своего мировоззрения. Он высказывает здесь идеи, которые будет развивать на протяжении всей жизни. В фундамент этого текста положена критика всех форм релятивизма, снимаемого через отрицание отрицания: «Относительность тоже относительна». Лифшиц проецирует на историю искусства ключевые положения работы Ленина «К вопросу о диалектике», опубликованной в 1925 г. «Для объективной диалектики в релятивном есть абсолютное. Для субъективизма и софистики релятивное только релятивно и исключает абсолютное». Отсюда определение Лифшица: «Релятивизм есть диалектика дураков». Центральная формулировка статьи Лифшица звучит так: «Вопреки ходячим фразам нашего века абсолютная красота существует так же, как абсолютная истина». Для эпохи 1920-х гг. идея носила характер откровенного вызова. Под «ходячими фразами нашего века» Лифшиц подразумевает официальный советский марксизм середины 1920-х гг., который в своих самых распространенных версиях базировался на буквальном прочтении фразы Энгельса: «Для диалектической философии нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого». За релятивизм Лифшиц подвергает жесткой критике профессора В. Фриче, который в 1920-е гг. считается главным теоретиком в области марксистской эстетики, а его книга «Социология искусства» (1926) — произведением мирового значения.

Позиция Лифшица, находящаяся в остром конфликте с господствующим представлением о марксизме, должна была столкнуться с сильным противодействием. Это произошло в декабре 1929 г. Выступая на коллективной оценке дипломных работ студентов живописного факультета, он поддержал художника Ваграмяна, работы которого, по словам его критиков, «не отражают современность», «копируют Возрождение», и «не только не отвечают задачам классовой борьбы пролетариата, но являются реакционными по форме и содержанию». Декабрьский выпуск Газеты студентов и работников ВХУТЕИНа (№ 2–3) был в значительной степени посвящен Лифшицу. Он вышел под шапкой: «Бьем правый уклон на практике», — и с подзаголовком: «Не дадим жонглировать словами Ленина в пользу идеализма». Выступление Лифшица разбиралось в материалах: «Идеализм под маской ленинизма и марксизма», «О правом уклоне в искусстве», «Комсомол осуждает выступление т. Лифшица», «Будь на чеку», «Ждем признаний не только на словах, но и на деле». В газете была опубликована резолюция пленума бюро ячейки ВЛКСМ ВХУТЕИНа от 10 декабря. В ней говорилось, что выступление Лифшица в условиях обострения классовой борьбы «по существу является реакционным недопустимым явлением» и квалифицировалось «как выражение правого уклона» («обвинение по тем временам довольно сильное»). Также пленум отметил «противопоставление тов. Лифшицем себя партийно-комсомольскому активу» и потребовал от него «полного признания и исправления своей ошибки», угрожая в противном случае «поставить вопрос перед Обкомом о возможности его работы в качестве преподавателя диалектического материализма в ВУЗе». Дальнейшая работа во ВХУТЕИНе для Лифшица стала невозможной.

Своё ощущение происходящего переворота в мировой истории Лифшиц описывал словами: «Еще на исходе двадцатых годов я понял, что мои идеалы нужно мерить масштабом эпохи переселения народов и первоначального христианства». Свои идеи он считал отражением «великого перехода от старого классового мира к еще неведомому завтрашнему дню человеческих обществ».

По итогам теоретического опыта 1930-е гг. — наиболее важный период деятельности Лифшица. Его идеи второй половины 1920-х гг. получают в эту эпоху развитие, оформление, фиксируются в публикациях и начинают активно воздействовать на эстетическую и общественную мысль в СССР.

Первую половину 1930-х гг. Лифшиц характеризовал как зазор между двух репрессивных сил. Об этой эпохе он писал: «Между крушением старых догм абстрактного марксизма, сохранившихся еще с дооктябрьских времен, и утверждением единого догматического образца открылось удивительное время» . Подобные ситуации, которые Лифшиц назвал щелью, постоянно находились в центре его теоретических интересов и прослеживались на протяжении всей истории культуры. Так, характеризуя греческую античность, как эпоху, возникшую в щели между разложившимся родовым бытом и еще не окрепшей фатальной силой, связанной с законами товарного общества, он писал: «Вся мировая классика родилась в подобных промежутках между уже 'и еще не, и греческое чудо стало чудом из чудес». Так и вначале 1930-х гг., по словам Лифшица, «стали возможны страницы марксистской литературы, которых не стыдно и теперь».

В феврале 1930 г. Лифшиц прекращает работу во ВХУТЕИНе и переходит по приглашению Д. Рязанова в Институт Маркса ― Энгельса (ИМЭ) (с 1931 г. Маркса ― Энгельса ― Ленина при ЦК ВКП(б) (ИМЭЛ)), где он числился в должности старшего научного сотрудника с июня 1929 г. Он продолжает там работать по ноябрь 1933 г. Здесь Лифшиц оказывается в мировом эпицентре исследований рукописей Маркса и Ленина, их подготовки к печати и комментирования.

В 1932–1935 гг. он работает в Коммунистической Академии и продолжает продолжает преподавать философию в Институте Красной Профессуры. Лифшиц ведет также издательскую работу. По его инициативе и под его редакцией выходит серия «Классики эстетической мысли» — работы Винкельмана, Лессинга, Гёте, Шиллера, Вико. Лифшиц редактирует также большую серию немецкой литературы в издательстве «Academia» и является главным редактором этого издательства; в 1938–1941гг. редактирует серию «Жизнь замечательных людей», является членом редакционной коллегии «Литературной газеты» (1939–1941), читает ряд курсов по истории эстетических учений и марксистской теории искусства. С 1 декабря 1940 г. по 1 июня 1941 г. заведует Кафедрой Теории и истории искусства Московского института философии, литературы и истории имени Н.Г. Чернышевского (МИФЛИ). В 1938–1941 гг. работает заместителем директора Третьяковской галереи по научной работе, коренным образом перестраивая «Опытную комплексную марксистскую экспозицию» 1930 г., сделанную в свое время в соответствии с принципами вульгарной социологии.

Интерес к теме искусства у Лифшица отчасти был связан с невозможностью разрабатывать непосредственно философские вопросы, «находившиеся в полном заведовании догматиков и экзегетов». «Более свободным — писал он, — после 1932 г. казалось минное поле искусства и литературы, чем мы и занимались с дерзостью, по тем временам неслыханной, вызывая удивление обычных литературных дельцов и других прохиндеев. Они не без основания подозревали в этом ересь по отношению к тому, что считалось у них ортодоксией».

В начале 1930 г. в ИМЭ Лифшиц знакомится с приехавшим в декабре 1929 г. в Москву Д. Лукачем, который становится одним из самых близких ему людей. Они интенсивно общаются все 1930-е гг. и активно влияют друг на друга. Их дружба продолжается до дня смерти Лукача в 1971 г. Следы лифшицианства ясно прослеживаются в публикациях Лукача 1930-х гг. В частном письме Лифшиц писал: «Я могу без всякого колебания сказать, что не только увлек его в сторону занятия эстетикой марксизма, в сторону марксистского гуманизма вообще, но и научил его ленинской теории отражения. Много моих идей воплощено в его трудах, написанных в тридцатые годы». При этом сам Лифшиц подчеркивал, что Лукач его метод освоил не полностью, «не был знаком со всеми моими выводами». Он критиковал Лукача за то, что тот «недостаточно гегельянец, в нем еще говорят пережитки неокантианства начала века», а поздние работы характеризовал как приближение к взглядам мыслителей, «переодевающих обыкновенный субъективизм двадцатого века в марксистские фразы». Лифшиц пишет о Лукаче 1960-х гг.: «Он подчеркивает теперь не объективную диалектику познания, исходящую из теории отражения, а субъективно-действенный момент».

Лифшиц критиковал Лукача и за манеру изложения: «Очень уж неаккуратно и мутно писал», «масса философских слов и оборотов, но нет контроля над основной мыслью, которая уходит бог весть куда и удерживается только общими местами, часто воспоминаниями о “диамате”». Лифшиц подчеркивал, что их пути разошлись после отъезда Лукача из СССР (1945). Об этом же писал и Лукач в поздние годы: «Я не думаю, что наша дружба закончилась бы, но, естественно, я далеко уже ушел от тех идей, которых Лифшиц придерживается по сегодняшний день». В архиве Лифшица сохранились многочисленные наброски о дружбе с Лукачем и о необходимости размежевания с ним. Переписка Лифшица с Лукачем (1931–1970) , издана на русском языке.

Атмосферу, в которой Лифшиц и Лукач работали в начале 1930-х гг., характеризует следующий документ. После ареста в феврале 1931 г. директора ИМЭ Д. Рязанова, П. Юдин, возглавивший перестройку работы кабинета истории философии, отправил новому директору института В. Адоратскому записку, где писал о работающих там Лукаче и Лифшице: «В задачу этого кабинета входила работа над историческим материализмом. Но об истмате они и не думали. Там всего есть несколько случайных книжек по истмату… Ни одна из проблем марксизма не разрабатывалась, не говоря уже об изучении ленинизма. Ни в одном из перечисленных кабинетов нет ни единой книжки Ленина или о Ленине. В философском кабинете есть отдел по современной философии. Собраны все идеалисты-мракобесы (Шпенглер, Гуссерль, Шпет и т.д.), но к числу современных философов руководителями кабинета Ленин не причислялся».

В 1930-е гг. вокруг Лифшица объединяется круг единомышленников, куда входят литературные критики и литературоведы: В. Р. Гриб, В. Александров (Келлер), Е. Ф. Усиевич, И. А. Сац, и др. К ним был близок и писатель А. Платонов. Оппоненты называли этот круг «Течением». Его печатным органом стал журнал «Литературный критик» (1933–1940).

В это десятилетие Лифшиц пишет статьи о Марксе, Винкельмане, Гегеле, Чернышевском, Вико, стремясь «восстановить классическую линию в истории мысли, которая привела к марксистской эстетике, к марксистскому гуманистическому мировоззрению в целом».

Произведения Лифшица, печатавшиеся в советских периодических изданиях с 1931-го по 1934 г. были собраны им в книгу «Вопросы искусства и философии», опубликованную в 1935 г. В работе «Судьба литературного наследства Гегеля» (1931) Лифшиц, следуя мысли Ленина «читать Гегеля материалистически» , ставит целью найти в Гегеле «и вывести на свет реальное содержание», показать у философа «отражение событий французской революции». В этом тексте, по словам самого Лифшица, «до Лукача и, кажется, не хуже чем у него, хотя и кратко, изображен молодой Гегель». (В 1930-е гг. Лукач работает над фундаментальной книгой «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества», которая выходит после второй мировой войны с посвящением: «Михаилу Александровичу Лифшицу в знак уважения и дружбы»).

Вошедшая в книгу «Вопросы искусства и философии» работа «Карл Маркс и вопросы искусства», написанная в 1931 г. для «Литературной энциклопедии», выходила отдельным изданием в 1933 г.. В ней впервые были реконструированы в систематической форме эстетические взгляды Маркса. Особое внимание Лифшиц уделяет молодому Марксу, его юношеским работам и рукописям 1840-х гг., которые в то время изучались только в ИМЭ. Интерес к эпохе возникновения марксизма связан был с принципиальной методологической установкой Лифшица: «Вопросы, стоявшие перед Марксом в эпоху возникновения научного коммунизма, бросают особый свет на его ответы эпохи зрелости». Брошюра с существенными купюрами выходит в Нью-Йорке на английском языке в 1938 г. под названием «The Philosophy of Art of Karl Marx». Переизданная в таком же виде дважды в Лондоне (1973, 1976) с предисловием Терри Иглтона, она остается единственным произведением Лифшица, известным в англоязычном мире.

Характеризуя свою литературную деятельность этого времени, Лифшиц писал в частном письме 25 лет спустя: «В начале тридцатых годов мне удалось проделать небольшую щель в самозатягивающейся резине современного мирового духа».

В 1934 г. в журнале «Литературный критик» выходит статья Лифшица «О культуре и ее пороках». В этом тексте, написанном в переломный момент советской культуры, на переходе от аскетизма и борьбы с классическим наследием 1920-х гг. к неоклассицизму 1930-х гг. Лифшиц подвергает критике обе позиции. Он вскрывает внутреннюю связь двух «напастей», сменяющих друг друга, отвергая предложенный выбор между некультурностью и пороками культуры, демонстрируя последние, в частности, на примере новейшей сталинской архитектуры. Это первый по времени и редкий до 1954 г. текст, где подвергается критике эстетическая доктрина 1930-х гг., которую Лифшиц характеризует как «болезненное тяготение к тем архитектурным стилям, в которых заметны избыток и перезрелость форм, символика внешнего величия, стремление к грандиозному и подавляющему».

Политические репрессии, идущие в СССР по нарастающей с конца 1920-х гг., слегка ослабевшие в 1933–1934 гг., выходят на новый виток после убийства С. Кирова 1 декабря 1934 г. в Ленинграде. В самый разгар этих событий, 26 февраля 1935 г., в газете «Литературный Ленинград» выходит статья «Троцкистский комментарий к Марксу», посвященная брошюре Лифшица «К вопросу о взглядах Маркса на искусство» и комментариям Лукача к переписке Маркса и Энгельса с Лассалем о трагедии «Франц фон-Зикинген». Лифшиц жестко отвечает на обвинения статьей в «Литературной газете». Вспоминая позже дискуссии 1930-х гг. Лифшиц писал, что в этих схватках бывали «опасности, не менее грозные, чем потусторонний звук летящей мины, привет с того света». Споры велись с враждебностью, «доходившей иногда до готовности послать другого на смерть».

В 1930-е гг. Лифшиц принимает активное участие в борьбе против вульгарной социологии. Он публикует на этот сюжет ряд полемических статей в «Литературной газете», журналах «Литературный критик» и «Литературное обозрение». Хотя термин «вульгарная социология» появляется в советской печати с 1930-х гг., само явление известно уже с XIX в. Это самое влиятельное в СССР в 1920-е гг. направление в теории искусства, понимающее марксистский метод как расшифровку, разоблачение тщательно загримированных и законспирированных динамически-бессознательных общественных явлений (по принципу психоанализа). Искусство в этом ракурсе рассматривается как одно из средств классового самоутверждения и классового господства. «Так, отпечатывая в художественных образах свою психическую сущность, определяемую его ролью в хозяйственной жизни, каждый класс, при помощи искусства воспитывает своих членов в духе настроений и идеалов, обеспечивающих ему существование, победу и власть». Характеризуя это направление мысли, Лифшиц писал: «Эта литература была последовательна до безумия и сметала со своего пути попытку сохранить здравый смысл, хотя бы ценой маленьких хитростей и оговорок».

.

В разгроме подобного «догматического упрощения марксистского метода» принципиальное значение имела статья Лифшица «Ленинизм и художественная критика». Опираясь на знаменитую работу Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции» (1908), Лифшиц обнаруживает у Ленина более глубокий смысл, чем это представлялось вульгарному марксизму, известного положения «бытие определяет сознание». («Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание», — из предисловия Маркса к «К критике политической экономии» (1859)). Лифшиц показывает, что формулу Маркса можно прочитать двумя прямо противоположными способами. В тексте, относящемся к уже более поздним годам его жизни, он так формулирует эту разницу: в первом случае «отсюда следует, что психология человека зависит от его биологического и социального образа жизни. В этом смысле бытие находится, так сказать, за спиной у каждого общественного человека и автоматически внушает ему те или другие идеи и вкусы». «Но повернём вопрос об отношении сознания к реальному миру иначе, и нам придётся иметь дело с бытием, лежащим не за спиной у субъекта, а перед ним. Оно также определяет сознание, но определяет его как внешний предмет ощущения и мышления. Мир един, аспекты его различны. В первом случае сознание является только продуктом определённой, всегда ограниченной суммы условий, во втором — оно также обусловлено, но вместе с тем и безусловно, в принципе ничем не ограничено». Только во втором случае сознание оказывается вменяемым.

В этой же статье, опираясь на метафору Ленина «Толстой как зеркало», Лифшиц разрабатывает теорию отражения, понимая под понятием отражения «развитие понятия рефлексии в гегелевской диалектике». Своеобразие его подхода к этой теории коренится во взгляде, что «не человек отражает действительность, а сама действительность отражается в человеке». «Это означает, что формы, которые проявляются в искусстве, в литературных произведениях, прежде существуют реально в жизни». Это было развитием положения Маркса, сформулированным уже в «Введении к критике гегелевской философии права»: «Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли». Возбужденный человеческой практикой сам объективный мир перестает здесь быть просто предметом созерцания, но рассматривается под углом зрения субъективного развития, достигая в человеке уровня самоотражения. Здесь Лифшиц опирается на первый тезис о Фейербахе: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно». Лифшиц пишет: «Прежде чем действовать, нужно отразить — верно. Но чтобы верно отразить, нужно рассмотреть “в форме субъекта”, а что это значит? Найти в мире эти “формы субъекта”, вызвать их (как это делает человек стихийно)». Только природа, достигшая определенного уровня рельефности, освещенности, приобретает свойство отражаемости. «Человеческое сознание никогда не могло бы стать зеркалом реальности, если бы сама реальность не обладала в определенных точках свойством зеркальности». Разрабатываемое Лифшицем понятие коэффициента отражаемости является ключом к теме об исторических судьбах искусства. «Уже в докладе 1926 г., — пишет Лифшиц, — я ставил вопрос — как может и может ли выразить себя в данной ситуации эстетически сама действительность?». Или, другими словами: «То, что не дано в разумной форме самой действительностью, не может быть понято и человеческой головой». Поэтому, в интерпретации Лифшица, марксизм «не есть простой результат умных операций головного мозга основателей этого учения, а представляет собой исповедь мира в роковой момент высшего развития и разложения классовой цивилизации». Так и о себе он говорит: «Мне всегда становилось ясно, что я являюсь функцией или голосом определенной ситуации, определенных обстоятельств».

Теория отражения подробно излагается Лифшицем в его поздних текстах: «Диалог с Ильенковым» и «Человек 30-х годов».

Вокруг публикации Лифшица в 1936 г. развернулась большая литературная дискуссия. 8 августа 1936 г. в газете «Правда» была опубликована передовая статья «Привить школьникам любовь к классической литературе», содержащая лифшицианские формулировки. Квазимарксизм в его вульгарно социологической версии потерпел поражение. В широкий обиход вводились ранее отвергаемые понятия «реализм», «народность». Лифшиц характеризовал это как настоящий идейный переворот в районе 1935–1936 гг. «В таких областях, как история литературы, художественная критика, эстетика и все, что относится к пониманию человека, так называемой антропологии, действие его было подобно землетрясению». Но у него была и обратная сторона. «Перемена, столь разительная, — писал Лифшиц в своем позднем комментарии, — произошла слишком быстро, как бы по щучьему велению». «Дело вульгаризации новых идей, распространившихся с молниеносной быстротой, облегчалось тем обстоятельством, что в них было что-то недосказанное, некоторая адаптация к возможному признанию, а попытки пойти дальше этой черты и сказать второе слово, более важное, встречали на своем пути нешуточную опасность».

В ходе борьбы с вульгарной социологией Лифшиц создает антологии: «Маркс и Энгельс об искусстве» (1937) и «Ленин о культуре и искусстве» (1938). Замысел антологии «Маркс и Энгельс об искусстве» относится к рубежу 1920-х – 1930-х гг. Она задумывалась как дополнение к статье «Карл Маркс и вопросы искусства», состоящей в значительной степени из фрагментов текстов Маркса. Первое издание хрестоматии вышло в 1933 г. но составлена она была не по плану Лифшица, (хотя его имя стоит на титульном листе), и он не был ею удовлетворен. Издание 1937 г. (многократно переиздававшееся впоследствии в расширенном виде), сделанное целиком по его замыслу, Лифшиц рассматривал как свой важнейший труд, про который говорил: «Я больше дорожу этой антологией как введением в философию культуры марксизма, чем моими оригинальными работами». Принципиальное значение работы над антологией состояло в том, чтобы показать как метод Маркса в тех жестких формулировках, на которые опирались вульгарные социологи и которые были до предела заостренны Марксом в полемике с противниками, использовался им самим в отношении искусства. Здесь Лифшиц следовал за Энгельсом, который критикуя тех марксистов, которые придавали большее значение экономической стороне, чем следует, писал о Марксе: «Но как только дело доходило до изображения какого-либо исторического периода, т. е. до практического применения, дело менялось, и тут уже не могло быть никакой ошибки». (Письмо Й. Блоху. 21–22 сентября 1890 г.). Благодаря антологии Лифшица широкий советский читатель впервые был ознакомлен с текстами молодого Маркса и с отрывками из «Экономическо-философских рукописей 1844 года». Хрестоматия подчеркивала ту антропологическую, гуманистическую основу марксизма, которую ее создатели не считали нужным широко экспонировать, особенно в поздние годы. Антология стала «настольной книгой всех эстетиков марксистов», она многократно издавалась на немецком языке и послужила основой для всех изданий на других языках. Многочисленные англоязычные издания хрестоматии по составу и компоновке материала отличаются от замысла Лифшица.

Своими статьями о Марксе и Ленине 1930-х гг. и хрестоматиями их текстов об искусстве Лифшиц «по сути, в одиночку создает марксистско-ленинскую эстетику, впрочем, отличающуюся от того, что преподавалось под этим именем в СССР как земля от неба».

В частном письме 1960 г., характеризуя свою деятельность 1930-х гг., Лифшиц писал: «Мне вскоре пришлось надолго замолчать, но я все же успел почти ex nihilo (из ничего) — прошу это заметить! — произвести из Маркса и Энгельса небольшую эстетику. Эта моя микроскопическая заслуга до сих пор не дает покоя гадам разных поколений».

К 1937 г. литературная активность Лифшица почти останавливается. Он читает лекции в московских вузах, собирая огромные аудитории.

В 1938 г. Лифшиц выступает свидетелем защиты сотрудницы Третьяковской Галереи В. Антоновой, обвиненной в 1937 г. в подготовке покушения на Сталина. В. Антонова была оправдана.

В конце 1930-х – самом начале 1940-х гг. Лифшиц выступает с лекциями и читает курс «Введение в марксистскую теорию искусства» в Московском институте философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского (МИФЛИ, сокращенно ИФЛИ). ИФЛИ, «красный лицей», в эту эпоху является главным гуманитарным вузом страны. С 1 декабря 1940 г. по 1 июня 1941 г. Лифшиц заведует там Кафедрой Теории и истории искусства и является доцентом кафедры искусствознания. По свидетельству литературоведа А. Аникста, на лекции Лифшица «приезжали со всего города, из других институтов и учреждений студенты, преподаватели и просто те, кто любил культуру, литературу, искусство». В ИФЛИ в это время проходят публичные дискуссии по теоретическим вопросам эстетики. Один из свидетелей описывает участие в них Лифшица следующими словами: «Он весь сверкал остротами, парадоксами, эффектными сопоставлениями, изящными насмешками. Под его речью оппоненты увядали на наших глазах, и в их последующих выступлениях сквозила тоска заведомого неуспеха». На вопрос о самом сильном впечатлении от учебы в ИФЛИ искусствовед Н. Дмитриева ответила: «Лифшиц».

С сентября 1939 г. разворачивается вторая литературная дискуссия десятилетия, начатая статьей В. Ермилова «О вредных взглядах “Литературного критика”» и вызванная публикацией книги Лукача под редакцией Лифшица «К истории реализма». Их оппоненты широко используют политические обвинения, приписывая группе «Литературного критика» оправдание термидора, объявляя их взгляды немарксистскими и неленинскими, возрождающими «старую поповскую клевету на материалистов и просветителей». Лифшиц отвечает на атаки двумя статьями.

В 1940 г. журнал «Литературный критик» закрывается специальным постановлением ЦК ВКП(б). Постановление было инспирировано целым рядом доносов советских литературоведов и писателей в партийные органы.  В них «Литературный критик» и его «руководящие лица»: Лукач, Лифшиц, Усиевич, — обвинялись в сотрудничестве с писателем Платоновым, в проповеди враждебных взглядов, назывались центром политически вредных настроений, антипартийной группировкой в литературе. (Письмо В. Ермилова А. Жданову 10 сентября 1939 г. Докладная записка секретарей ССП СССР А. Фадеева и В. Кирпотина секретарям ЦК ВКП(б) «Об антипартийной группировке в советской критике» 10 февраля 1940 г. Докладная записка В. Ермилова на имя Сталина и др. 9 марта 1940 г.)

Философская работа Лифшица разворачивалась в конце 1920-х и в 1930-е гг. на фоне возникающего сталинизма и большого террора. В созданных им концепциях нашла себе выражение трагедия революции. В своем понимании этой трагедии Лифшиц опирался на знаменитую переписку Маркса и Энгельса с Лассалем по поводу его пьесы «Франц фон-Зикинген». (Антологии «К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», начиная с издания 1957 г., фактически открываются обширным разделом «Проблема революционной трагедии», следующим сразу за первыми страницами «Идейность и реализм»). В центре внимания Лифшица на протяжении всей жизни находится мысль Энгельса, видящего трагический конфликт в коллизии «между исторически необходимым требованием и практической невозможностью его осуществления». Эта же идея пронизывает поздние работы Ленина: «разрыв (пропасть) между необъятностью задач и нищетой материальной и нищетой культурной. Засыпать эту пропасть». (Ср. у Лифшица: «Завалим ли мы эту пропасть своими телами?».). Тема разрыва, пропасти, щели, «между», относится к центральным сюжетам лифшицианства). Одна из поздних программных работ Лифшица, являющейся практически путеводителем по главным идеям 1930-х гг., завершается словами: «История, сказал Маркс, ставит перед собой только разрешимые задачи. Это, конечно так, но она не рассчитывает при этом своих сил. Их часто не хватает для немедленного решения». Тему трагической вины революционеров, то есть той, которую невозможно избежать, как не может от нее уклониться герой античной трагедии, Лифшиц подробно разбирает в работе, посвященной 140-летию со дня рождения Энгельса. Отсюда интерес Лифшица к теме идеального, его противоречивых, обратных форм и возможности или невозможности воплотиться в реальность. «Идеальное в мире есть, но входит оно не через парадную дверь. Любовь скорпионов предвещает Ромео и Джульетту».

В записках, хранящихся в архиве Лифшица, есть следующие слова, характеризующее его положение в 1930-е гг.: «Прихожу к